цели, кроме наслаждения, строже указывал в дали пути своей
и его жизни и увлекал в будущее. Оба волновались, плакали, давали друг
другу торжественные обещания идти разумною и светлой дорогою.

Юношеский жар Штольца заражал Обломова, и он сгорал от жажды труда,
далекой, но обаятельной цели.

Но цвет жизни распустился и не дал плодов. Обломов отрезвился и только
изредка, по указанию Штольца, пожалуй, и прочитывал ту или другую книгу, но
не вдруг, не торопясь, без жадности, а лениво пробегал глазами по строкам.

Как ни интересно было место, на котором он останавливался, но если на
этом месте заставал его час обеда или сна, он клал книгу переплетом вверх и
шел обедать или гасил свечу и ложился спать.

Если давали ему первый том, он по прочтении не просил второго, а
приносили - он медленно прочитывал.

Потом уж он не осиливал и первого тома, а большую часть свободного
времени проводил, положив локоть на стол, а на локоть голову; иногда вместо
локтя употреблял ту книгу, которую Штольц навязывал ему прочесть.

Так совершил свое учебное поприще Обломов. То число, в которое он
выслушал последнюю лекцию, и было геркулесовыми столпами его учености.
Начальник заведения подписью своею на аттестате, как прежде учитель ногтем
на книге, провел черту, за которую герой наш не считал уже нужным
простирать свои ученые стремления.

Голова его представляла сложный архив мертвых дел, лиц, эпох, цифр,
религий, ничем не связанных политико-экономических, математических или
других истин, задач, положений и т. п.

Это была как будто библиотека, состоящая из одних разрозненных томов
по разным частям знаний.

Странно подействовало