станет все это делать? Русский человек выберет что-нибудь одно, да
и то еще не спеша, потихоньку да полегоньку, кое-как, а то на-ко, поди!
Добро бы в откупа вступил - ну, понятно, отчего разбогател; а то ничего,
так, на фу-фу! Нечисто! Я бы под суд этаких! Вот теперь шатается черт знает
где! - продолжал Тарантьев. - Зачем он шатается по чужим землям?

- Учиться хочет, все видеть, знать.

- Учиться! Мало еще учили его? Чему это? Врет он, не верь ему: он тебя
в глаза обманывает, как малого ребенка. Разве большие учатся чему-нибудь?
Слышите, что рассказывает? Станет надворный советник учиться! Вот ты учился
в школе, а разве теперь учишься? А он разве (он указал на Алексеева)
учится? А родственник его учится? Кто из добрых людей учится? Что он там, в
немецкой школе, что ли, сидит да уроки учит? Врет он! Я слышал, он какую-то
машину поехал смотреть да заказывать: видно, тиски-то для русских денег! Я
бы его в острог... Акции какие-то... Ох, эти мне акции, так душу и мутят!

Обломов расхохотался.

- Что зубы-то скалишь? Не правду, что ли, я говорю? - сказал
Тарантьев.

- Ну, оставим это! - прервал его Илья Ильич. - Ты иди с богом, куда
хотел, а я вот с Иваном Алексеевичем напишу все эти письма да постараюсь
поскорей набросать на бумагу план-то свой: уж кстати заодно делать...

Тарантьев ушел было в переднюю, но вдруг воротился опять.

- Забыл совсем! Шел к тебе за делом с утра, - начал он, уж вовсе не
грубо. - Завтра звали меня на свадьбу: Рокотов женится. Дай, земляк, своего
фрака надеть; мой-то, видишь ты, пообтерся немного...

- Как же можно! - сказал Обломов, хмурясь при этом новом требовании. -
Мой фрак