тебе ведь
это вдвое меньше станет: на одной квартире пятьсот рублей выгадаешь. Стол у
тебя будет вдвое лучше и чище; ни кухарка, ни Захар воровать не будут...

В передней послышалось ворчанье.

- И порядка больше, - продолжал Тарантьев, ведь теперь скверно у тебя
за стол сесть! Хватишься перцу - нет, уксусу не куплено, ножи не чищены;
белье, ты говоришь, пропадает, пыль везде - ну, мерзость! А там женщина
будет хозяйничать: ни тебе, ни твоему дураку, Захару...

Ворчанье в передней раздалось сильнее.

- Этому старому псу, - продолжал Тарантьев, - ни о чем и подумать не
придется: на всем готовом будешь жить. Что тут размышлять? Переезжай, да и
конец...

- Да как же это я вдруг, ни с того ни с сего, на Выборгскую сторону...

- Поди с ним! - говорил Тарантьев, отирая пот с лица. - Теперь лето:
ведь это все равно, что дача. Что ты гниешь здесь летом-то, в Гороховой?..
Там Безбородкин сад, Охта под боком, Нева в двух шагах, свой огород - ни
пыли, ни духоты! Нечего и думать: я сейчас же до обеда слетаю к ней - ты
дай мне на извозчика, - и завтра же переезжать...

- Что это за человек! - сказал Обломов. - Вдруг выдумает черт знает
что: на Выборгскую сторону... Это немудрено выдумать. Нет, вот ты ухитрись
выдумать, чтоб остаться здесь. Я восемь лет живу, так менять-то не
хочется..

- Это кончено: ты переедешь. Я сейчас еду к куме, про место в другой
раз наведаюсь...

Он было пошел.

- Постой, постой! Куда ты? - остановил его Обломов. - У меня еще есть
дело, поважнее. Посмотри, какое я письмо от старосты получил, да реши, что
мне делать.

- Видишь, ведь ты какой уродился! - возразил Тарантьев.