так изрек свой
приговор. Вспомнила о Сонечке, как бы она отозвалась о второй любви, но от
приезжих из России слышала, что приятельница ее перешла на третью...

Нет, нет у ней любви к Штольцу, решала она, и быть не может! Она
любила Обломова, и любовь эта умерла, цвет жизни увял навсегда! У ней
только дружба к Штольцу, основанная на его блистательных качествах, потом
на дружбе его к ней, на внимании, на доверии.

Так она отталкивала мысль, даже возможность о любви к старому своему
другу.

Вот причина, по которой Штольц не мог уловить у ней на лице и в словах
никакого знака, ни положительного равнодушия, ни мимолетной молнии, даже
искры чувства, которое хоть бы на волос выходило за границы теплой,
сердечной, но обыкновенной дружбы.

Чтоб кончить все это разом, ей оставалось одно: заметив признаки
рождающейся любви в Штольце, не дать ей пищи и хода и уехать поскорей. Но
она уже потеряла время: это случилось давно, притом надо было ей
предвидеть, что чувство разыграется у него в страсть: да это и не Обломов:
от него никуда не уедешь.

Положим, это было бы физически и возможно, но ей морально невозможен
отъезд: сначала она пользовалась только прежними правами дружбы и находила
в Штольце, как и давно, то игривого, остроумного, насмешливого собеседника,
то верного и глубокого наблюдателя явлений жизни - всего, что случалось с
ними или проносилось мимо их, что их занимало.

Но чем чаще они виделись, тем больше сближались нравственно, тем роль
его становилась оживленнее: из наблюдателя он нечувствительно перешел в
роль истолкователя явлений, ее руководителя. Он невидимо стал ее разумом и
совестью, и явились новые права,