или
как у человека, который хочет спать, ни случайностью, как у того, кто
устал, ни наслаждением, как у лентяя: это было его нормальным состоянием.
Когда он был дома - а он был почти всегда дома, - он все лежал, и все
постоянно в одной комнате, где мы его нашли, служившей ему спальней,
кабинетом и приемной. У него было еще три комнаты, но он редко туда
заглядывал, утром разве, и то не всякий день, когда человек м°л кабинет
его, чего всякий день не делалось. В тех комнатах мебель закрыта была
чехлами, шторы спущены.

Комната, где лежал Илья Ильич, с первого взгляда казалась прекрасно
убранною. Там стояло бюро красного дерева, два дивана, обитые шелковою
материею, красивые ширмы с вышитыми небывалыми в природе птицами и плодами.
Были там шелковые занавесы, ковры, несколько картин, бронза, фарфор и
множество красивых мелочей.

Но опытный глаз человека с чистым вкусом одним беглым взглядом на все,
что тут было, прочел бы только желание кое-как соблюсти decorum неизбежных
приличий, лишь бы отделаться от них. Обломов хлопотал, конечно, только об
этом, когда убирал свой кабинет. Утонченный вкус не удовольствовался бы
этими тяжелыми, неграциозными стульями красного дерева, шаткими этажерками.
Задок у одного дивана оселся вниз, наклеенное дерево местами отстало.

Точно тот же характер носили на себе и картины, и вазы, и мелочи.

Сам хозяин, однако, смотрел на убранство своего кабинета так холодно и
рассеянно, как будто спрашивал глазами: "Кто сюда натащил и наставил все
это?" От такого холодного воззрения Обломова на свою собственность, а может
быть, и еще от более холодного воззрения на тот же предмет слуги его,
Захара, вид кабинета,