закрыв
всю телегу и лошадь; вверху, из кучи, торчит шапка мужика с цветами да
детская головка; там толпа босоногих баб, с серпами, голосят... Вдруг
завидели господ, притихли, низко кланяются. Одна из них, с загорелой шеей,
с голыми локтями, с робко опущенными, но лукавыми глазами, чуть-чуть, для
виду только, обороняется от барской ласки, а сама счастлива... тс!.. жена
чтоб не увидела, боже сохрани!

И сам Обломов и Штольц покатились со смеху.

- Сыро в поле, - заключил Обломов, - темно; туман, как опрокинутое
море, висит над рожью; лошади вздрагивают плечом и бьют копытами: пора
домой. В доме уж засветились огни; на кухне стучат в пятеро ножей;
сковорода грибов, котлеты, ягоды... тут музыка... Casta diva... Casta diva!
- запел Обломов. - Не могу равнодушно вспомнить Casta diva, - сказал он,
пропев начало каватины, - как выплакивает сердце эта женщина! Какая грусть
заложена в эти звуки!.. И никто не знает ничего вокруг... Она одна... Тайна
тяготит ее; она вверяет ее луне...

- Ты любишь эту арию? Я очень рад; ее прекрасно поет Ольга Ильинская.
Я познакомлю тебя - вот голос, вот пение! Да и сама она что за
очаровательное дитя! Впрочем, может быть я пристрастно сужу: у меня к ней
слабость... Однакож не отвлекайся, не отвлекайся, - прибавил Штольц, -
рассказывай!

- Ну, - продолжал Обломов. - что еще?.. Да тут и все!.. Гости
расходятся по флигелям, по павильонам; а завтра разбрелись: кто удить, кто
с ружьем, а кто так, просто, сидит себе...

- Просто, ничего в руках? - спросил Штольц.

- Чего тебе надо? Ну, носовой платок, пожалуй. Что ж, тебе не хотелось
бы так пожить? - спросил Обломов. - А? Это не жизнь?