пообедаем
где-нибудь на ходу, потом поедем дома в два, три, и...

- Да ты того... как же это вдруг... постой... дай подумать... ведь я
не брит...

- Нечего думать да затылок чесать... Дорогой обреешься: я тебя завезу.

- В какие дома мы еще поедем? - горестно воскликнул Обломов. - К
незнакомым? Что выдумал! Я пойду, лучше к Ивану Герасимовичу; дня три не
был,

- Кто это Иван Герасимыч?

- Что служил прежде со мной...

- А! Этот седой экзекутор: что ты там нашел? Что за страсть убивать
время с этим болваном!

- Как ты иногда резко отзываешься о людях, Андрей, так бог тебя знает.
А ведь это хороший человек: только что не в голландских рубашках ходит....

- Что ты у него делаешь? О чем с ним говоришь? - спросил Штольц.

- У него, знаешь, как-то правильно, уютно в доме. Комнаты маленькие,
диваны такие глубокие: уйдешь с головой, и не видать человека. Окна совсем
закрыты плющами да кактусами, канареек больше дюжины, три собаки, такие
добрые! Закуска со стола не сходит. Гравюры все изображают семейные сцены.
Придешь, и уйти не хочется. Сидишь, не заботясь, не думая ни о чем, знаешь,
что около тебя есть человек... конечно, немудрый, поменяться с ним идеей
нечего и думать, зато не хитрый, добрый, радушный, без претензий и не
уязвит тебя за глаза!

- Что ж вы делаете?

- Что? Вот я приду, сядем друг против друга на диваны, с ногами; он
курит...

- Ну, а ты?

- Я тоже курю, слушаю, как канарейки трещат. Потом Марфа принесет
самовар.

- Тарантьев, Иван Герасимыч! - говорил Штольц, пожимая плечами. - Ну,
одевайся скорей, - торопил он. - А Тарантьеву скажи, как придет, - прибавил
он,