стали рвать тралы. И так никакого улова, да еще чуть ли не каждый день второй трал рвем. Какие-то острые камни там, на дне, что ли, или скалы? Потом оказалось, что это наша же потерянная «доска» —«богородица». Вот уж «нес по кочкам» всех штурманов капитан! И в бога, и в богородицу. Кричал, что не штурманы они, раз не могут эту «доску» обойти, не могут запомнить ни глубину, где потеряли ее, ни курса, ни галса! Сам он, между прочим, помнит и каждый раз предупреждает, чтобы следили и за глубиной, и за курсом. И вот — надо же! — опять налетаем! Будто черт нас толкает на эту «доску». Позавчера три раза подряд порвались, на всех вахтах. И три штурмана, собравшись вместе, говорили: «У меня ноги дрожат, когда трал выбираем: цел, нет? Если цел, вздыхаю свободно, а рыба — черт с ней! Лишь бы трал был цел».— «А я «пашу», а сам дрожу, вдруг опять порвались — что-то малая нагрузка на лебедке и скорость большая и на повороте не снижается».—-«А я думаю, надо писать рапорт, сдавать дела»,— повторил старпом.
Как-то раз ночью капитан вызвал в рубку старшего тралмастера. Подняли Соловьева с постели, чтобы решить вопрос —что с тралом, почему не раскрывается? Вернее, раскрывается, но мало — всего четырнадцать метров, а надо восемнадцать. Стоял Носач над фишлупой, рассуждал не то сам с собою, не то с тралмастером. Соловьев постоял, постоял за спиной капитана да и ушел потихоньку; А Носач продолжал рассуждать, не спрашивая мнения тралмастера. «Где он?» —вдруг спохватился капитан. «Ушел»,— ответил штурман Гена и замер. «Возле такого капитана лучше не задерживаться,— брякнул я и поду--мал: — Ну сейчас что-то будет!» Но Носач смешно похлопал глазами, потом свирепо зыркнул на меня и вдруг засмеялся: