голубого — живого и черного — мертвого было как в кошмарном сне. Будто бред какой-то душит тебя и вот-вот ты проснешься и удивленно покачаешь головой: надо же такому присниться! Но — увы! —это была явь!
И вдруг мы увидели, как посреди мертвого поля бьется большая птица. Я давно уже приметил какое-то движение, будто небольшой фонтанчик бил снизу, из-под грязи. Когда «Катунь» подошла ближе, разглядел — альбатрос. Уже не белый, как всегда, а грязно-серый, перемазанный нефтью, он изнемогал в борьбе с вязким засасывающим омутом, хлопал огрузшими мокрыми крыльями и не мог поднять свое отяжелевшее тело.
Видимо, он соблазнился всплывшей дохлой рыбой, присел, чтобы схватить добычу, и нефть склеила ему перья, затянула в свою губительную трясину.
Увидев нас, альбатрос рванулся из последних сил и на какой-то миг приподнялся и, поверив в свободу, издал радостный клич, но за ним потянулись вязкие нефтяные нити и удержали в плену.
«Ну! Ну, давай! — мысленно помогал я ему.— Еще один рывок! Ну, еще!» Казалось, еще мгновение, еще одно последнее усилие — и птица вырвется на свободу.
На помощь к нему бросился с неба другой альбатрос, что все время кружил над ним, хватал клювом за спину, стараясь приподнять, высвободить попавшего в беду сородича.
Отчаянно хлопая склеенными нефтью крыльями, альбатрос тяжело, из последних сил, пробежал по густой мазутной пленке и снова упал в черную зловонную трясину.
И обреченно закричал.
У нас на глазах погибал гордый властелин океанского неба, вечный спутник моряков в дальних плаваниях.
Я обвел глазами всех, кто был в рубке. Капитан, ка-менно сжав челюсти, хмуро смотрел на погибающую птицу. Штурман Гена побледнел. На глазах Фомича копилась влага.
— Может,