свет. Если он коснется нас — раздавит в лепешку. Сейчас все зависит от того, какая щель окажется между нашими бортами. Когда близко сходятся корабли, то их тащит друг на друга, потому что давление воды на внешние борта больше, чем на внутренние, и корабли неумолимо притягивает друг к другу. А на такой скорости, на какой идет транспорт, нас просто расплющит об этот мощный высокий борт, как утлую лодчонку о гранитную скалу. Оцепенело застыли матросы на палубе. Мы разошлись на пределе.
Высокий черный борт танкера пронесся рядом, заслонив солнце и погрузив нас в свою зловещую тень. Опахнуло нефтяным холодом, и танкер, как скала, прошелестел мимо. «Пронесло, так его растак! — Я почувствовал, как ослабли ноги.— Ну, в рубашке ты родился, алтайский парень!»
— Прямо руль!—донеслась до меня команда, будто
сквозь воду.
— Есть прямо руль! — отвечаю я, а перед глазами все еще стоит высокий, могучий и черный борт танкера.
И эта чернота и мощь вдруг напоминают мне давно прошедшее, тот страх, то отчаяние, какие испытал я, будучи водолазом, попав между понтоном и бортом судна, когда я сам уже ничего не мог сделать, чтобы спасти себе жизнь,— все зависело от расторопности водолаза, стоящего на шланг-сигнале. Он успел выдернуть меня из щели сходящихся своими громадами понтона и судна, они раздавили бы меня вместе со скафандром.
Теперь повторилось почти то же самое.
И только позднее я осознал все команды капитана. Когда он приказал «полный вперед», «трави ваера» и «право двадцать» — то этим броском он выводил «Ка-тунь» из-под бокового удара танкера. Трал майнали, чтобы он уже не был якорем, чтобы ослабли вожжи, сдерживающие «Катунь».
Когда плавучий айсберг показал нам корму, на которой