Потом и его в рекруты забрили, тоже вшей в окопах покормил, в германскую-то. И вот — поди ж ты! — сошлись наши пути-дорожки. В детстве-то мы с им не разлей вода были, да и в парнях тоже. «Выручай,— говорю,— Евлампий, а то кокнут меня на рассвете».— «А как,— говорит,— я тебя выручу-то? Тебя ж трибунал осудил!» — «Бежим,— говорю,— вместях».— «Как бежим, господи сусе! — трухнул Евлаш-ка.— Дак за это ж расстреляют!» — «Наши придут, дак тебя за меня и шлепнут, а так утекем, я тебя перед своими оправдаю, скажу — геройский поступок совершил. Тебя красными штанами наградят».— «Штанами?» — спрашивает. «Ну не Георгиевский крест тебе давать. Он у нас отменен».— «А у вас тама чо, штанов много? Раздаете-то».— «Нет,— говорю,— штанов нехватка, но самым храбрым дают. Красные галифе. Видал?» — «Видал,— говорит,— расстреливали тут одного вашего командёра, дак на ём и видал».— «Вот,— говорю,— Евлашка, меня тоже расстреляют, уж немного осталось. Светает там, нет?» — «Нет покуль, месяц, правда, ущербился».— «Мало осталось, Евлампий, думай, а то вторые петухи поют».— «Боязно»,— говорит. «А как твово друга закадычного под залп поведут — не боязно тебе? Сам стрелять будешь?» — «Упаси господь,— говорит,— чего молотишь-то! Ирод я какой, чо ли!» — «Не молочу, брат, тут не на току в Чу-дотворихе. Мне теперя не до молотьбы»,— говорю. «Каба знать,— говорит,— чья перетянет!» Вот змей подколодный! Кабы знать ему! «Ну,— говорю,— Евлашка, наши все одно придут, наша перетянет, и спрос учинят строгий. Думай, покуль третьи петухи не пропели. Пропоют, считай, ты сам себе приговор приговорил». Уломал я его все же! Открыл он сарай. «Выходи,— говорит,— да поживей!» А я стою в дверях. Прямо передо мной ночь и