и пустили погибать!
— Рыбу он пожалел! — опять взвивается Носач.—А людей не жалеешь! Люди вкалывают до седьмого пота! Задарма, что ль! Они в рейс идут заработать, а не книжечки писать! Стоит тут, чистенький, поучает, прокурор какой нашелся! В сторонке стоять и критику наводить — легче всего!
Носач уже орет на меня, а голосом его бог не обидел. Я тоже ору. Мы потеряли контроль над собой.
В дверь кто-то сильно стучит, ломится прямо. Я открываю. Всовывается голова Шевчука. Очки его сразу запотевают, он снимает их и беззащитно хлопает глазами;
— Вы чего тут орете? — тревожно спрашивает он.— А? Чего тут у вас ?
— Ничего,— уже остывая, отвечает Носач.— Моемся. Чего ты всполошился?
— Да как чего! Прибежал-прибежал третий штурман, говорит: капитан и писатель закрылись в душевой и орут друг на друга, кабы не подрались.— Шевчук протирает очки, надевает их и уже зряче, внимательно глядит на нас.— Вы чего тут орете на весь траулер?
— Да ничего,— отвечает Носач и пускает на себя холодный душ, охладиться.— Тут вот наш писатель розовые слюни пустил. Рыбу ему, видишь ли, жалко. Давленая, она погибла, критику наводит. А есть он ее любит, между прочим.
— А-а,— почему-то с облегчением вздыхает Шевчук.—А я уж думал...
— Чего ты думал? Деремся, что ль? —усмехается капитан.— Да ты раздевайся, мойся. А то мы голые, а ты одетый. Неравноправие. Вон писатель говорит, что голые— все равноправные. Так что давай, чтоб все были
на равных.
— Нервы у всех! — Шевчук быстро скидывает с себя одежду.— Всего два месяца в рейсе, а уже у всех нервы!..
И правда, я тоже заметил, что экипаж стал взвинченный, чуть что — стычки словесные, крик. Хлопот у первого помощника теперь прибавилось. Все же тяжело