в шерстяном водолазном свитере.
— Спишь? — недовольным голосом спросил он.
— Не-е,— еле выговорил я непослушными губами. (Я все же придремнул под утро, «буржуйка», конечно, потухла, и в кубрике стоял собачий холод.)
— В воду давно ходил?
— На Байкале.
— Сейчас будем выполнять боевое задание.
— В море пойдем? — обрадовался я.— В боевой поход?
Он усмехнулся:
— В боевом походе на таком корыте сразу захлебнешься. Мы больше тут, у бережка, на мелкоте воду мутим. Тихо-мирно, и мухи не кусают.
Это меня удивило. За что же ему дали второй орден?
В кубрик уже набились водолазы, хмурые, невыспавшиеся, с серыми лицами, недовольные, и я никак не мог понять — почему они такие, пока не услышал:
— Приказ: поднять утопленника! Сейчас перетянемся на место — он там, в конце причала.
Мичман медленно обвел всех глазами и остановил твердый взгляд на мне.
— Пойдешь ты. Я обомлел.
— Я-а?!
— Ты. — И жестко уточнил: — Глубина тут небольшая, он где-нибудь под причалом, если, конечно, отливом не утащило.
Он говорил еще что-то, а у меня молотом бухало в голове: «Утопленник!» Я с детства боялся их. У нас в деревне утопилась девица, что-то там произошло с ней, какая-то несчастная любовь, и она кинулась в омут у моста, утонула в нашей мелкой речушке. Ее вытащили. Утопленница лежала на глинистом берегу в белой нижней рубахе, облепившей ее тело. Мы, мальчишки, со страхом смотрели на нее. Нас отгоняли взрослые, но мы с замиранием сердца все старались взглянуть на погибшую. Она притягивала нас чем-то таинственным, непонятным, вечной непостижимостью смерти. Потом утопленница снилась мне по ночам, и я кричал. А однажды вечером в темных сенках нашего дома она примерещилась мне в углу, и я забился