вторую вахту всего и вышел-то на руль. Зеленый по стажу, по годам-то я в два раза старше своего напарника.
Постоянных рулевых на траулере нет, стоит на руле кому прикажут. А на промысле, когда «идет большая рыба», когда дорога каждая пара рук, тогда на руле чаще всего никто не стоит — вахтенные штурманы сами управляются или же капитан крутит-вертит, а все остальные вкалывают на шкерке, в рыбцехе, на палубе. Но по правилам судовождения все матросы должны уметь стоять на руле. Среди них есть и асы. Вот за таким и посылает капитан.
— Лагутин, разбуди Царькова. Скажи, капитан зо
вет. Па один час.
Серега сбегает по трапу вниз, в жилые палубы, где спят матросы, а Носач говорит, неизвестно к кому адресуясь:
— Сейчас самый паршивый участок начнется.
Много лет водит он здесь корабли и знает эти места
назубок.
В рубку поднимается разбуженный Царьков. Им оказывается тот самый матрос, с которым три дня назад шел я вечером с «Катуни». Пока шагали по затихшему порту, выпытывал я у него о рыбацкой жизни, а он отмалчивался или отвечал односложно «да», «нет», «нормально». А у самой проходной заявил: «Врете вы все о нас, когда книжки пишете». Стало ясно, что мое инкогнито на судне раскрыто. «Почему обязательно врем?» — обиделся я. «В книжках все мы у вас бичи».— «Так уж и во всех книгах!»— встал я на защиту собратьев по перу. «Сочинять-то легче, чем в моря ходить»,— сказал напоследок Царьков, вскакивая на ходу в рейсовый автобус, уже за воротами порта.
Он мне тогда не понравился. «Посмотрим в морях, что ты за птица»,— подумал я три дня назад.
А теперь вот стою с ним рядом и вижу, как легко и уверенно ведет он траулер точно по курсу, хотя румбы капитан меняет ежеминутно. Знал Носач,