и подворачиваю штурвал, а картушка компаса пдруг несется вскачь, крутится больше, чем надо, и я с перепугу верчу штурвал в обратную сторону, чтобы удержать траулер на заданном курсе, и еще больше сбиваюсь С курса. Главное сейчас — почувствовать судно, его норов, предугадать его стремление, и тогда дело в шляпе, тогда траулер будет слушаться как миленький.
— Курс?
— Триста семь!
— Так держать.
— Есть так держать!
— Влево не ходить,— строго предупреждает капитан.
— Есть влево не ходить!
По спине течет ручеек. Всего полчаса стою на руле, а от напряжения и безуспешного старания удержать судно на заданном курсе взмок. Окаянная «Катунь»! То влево се несет, то вправо тащит. А по сторонам мель на мели. Идем узким фарватером.
Глухая ночь. Студеный ветер врывается в открытое лобовое окно, возле которого сидит на откидном стульчике капитан в полушубке с поднятым воротником и в надвинутой на глаза фуражке.
Сырой, с брызгами «норд» гуляет по затемненной рулевой рубке, пронизывает насквозь, а мне жарко. От неподвижного стояния у рулевого пульта закаменели мускулы ног. Чувствую, сейчас сведет судорогой. Этого еще мне не хватает!..
— Курс?
Вздрагиваю, гляжу на картушку компаса и холодею. На руле триста два градуса вместо трехсот семи! А приказано влево не ходить. Сейчас что-то будет!
— На курсе, спрашиваю! — хриплый капитанский голос подстегивает меня.
— На курсе триста два,— безнадежно лепечу я почему-то сразу пересохшим ртом.
— Отстранить от руля! — жестко приказывает капитан.
— Есть отстранить от руля! — громко и четко повторяет команду вахтенный штурман.
Мог бы уж так и не стараться. Голосовые связки демонстрирует, что ли! И чего они тут все громкоголосые такие!
— Гордеич,