киска, мур-мур!
Мы не знали, что она питается морскими ежами, крабами, звездами, раками. Рыбу-то даже редко хватает. И от незнания думали, что вот возьмет да и слопает нашего Парамона. И потому, как ни ругался мичман, все равно, прежде чем добраться до туннеля под днищем затопленной баржи, всякий раз сворачивали к Парамону.
Но не зубатки надо было бояться пинагору, а нас, людей. Он и не догадывался, какая опасность грозит ему и его потомству.
Наткнулись водолазы на огромный камень, который мешал постановке подводной части причала, ряжей. Отодвинуть его нечем, вытащить на берег — тоже. Решили — рвать. Обложили каменную глыбу противотанковыми минами и рванули. Разнесли в куски. Когда ил опустился и пошли смотреть, как удалась работа, Парамона на месте не оказалось. Не было и икры.
— Ухлопали папашу,— хмуро сказал мичман, едва
сняли с него водолазный шлем на трапе катера: он ходил
проверять последствия взрыва.
— Да нет, не всплывал вроде,— ответили ему.
После взрыва в губе всплыло множество рыбы вверх
брюхом, вода сплошь стала серебряной.
— Кокнули его — точно,— стоял на своем мичман.— Жалко. Ну икра ладно, ее по икринке развеяло. Поди, выведутся мальки?
— Придурками будут,— сказал кто-то.— Они же контуженые теперь!
Потом наступила моя очередь идти в воду промывать туннель. И тут приехал фотокорреспондент из флотской газеты. Он застал меня уже облаченным в скафандр. У меня до сих пор сохранилась та фотография, где я стою на палубе водолазного катера, готовый к спуску на грунт. И шлем уже надет, и передний иллюминатор задраен, осталось сойти в воду. Лица моего не видно. И только по знакомым матросам можно определить, где этот снимок сделан и когда.
Я и не догадывался