обрубков его, пульсируя, хлестали голубые ручьи. Щупальца, утратив мощь, безвольно отваливались от мертвого тела акулы, вяло шевелились, и хотя жила еще в них сила и еще страшны были они, но жизнь неостановимо вытекала. Безобразная голова чудовища опала. Мерк, затягивался серой мутью, терял живой блеск выпуклый огромный глаз. Осьминог исходил кровью, вялыми голубыми струйками вытекала из обруб* ков жизнь.
Побоище кончилось.
Над трупами беспокойно рыскала уцелевшая серая рыба-прилипала и пыталась присосаться к акуле, но, поняв наконец, что акула мертва, покинула ее в поисках нового хозяина-покровителя.
Что не поделили эти два чудовища, Луфарь не ведал, но он знал, что на запах крови вот-вот появятся новые акулы, чтобы разорвать погибшего сородича, и надо побыстрее убираться с места битвы, однако покинуть свое убежище не решался — даже мертвые враги устрашали.
Первой опомнилась камбала. Плоским коричневым диском пронеслась она над ковром измятой растительности, над раскрошенными во время сражения белыми кораллами, над уцелевшими звездами и скрылась в спасительном сумраке густых водорослей.
Разомкнулись створки ребристой раковины гребешка, и показались крохотные, тонкие, будто реснички, щупальца, а между ними множество изумрудных точек-глаз, взблескивающих, как мелкие осколки зеленого стекла. И глаза эти замерли, оценивая обстановку. Почуяв, что опасность миновала, гребешок резко захлопнул створки, вытолкнул сильную струю воды из раковины и реактивным толчком продвинулся подальше от мертвой акулы и затихшего, будто уснувшего, осьминога. Раз за разом, прыжками гребешок продвинулся выше по отмели, ближе к солнечным лучам, где в золотисто-зеленом мареве было много мелкой