рукой.
Глаза у присутствующих выпучиваются пуще обычного.
-- Что такое, пришел кто-нибудь. Ух ты. Вот так персона.
Гарри ладонями хлещет себя по лицу. И сдается мне, у него
подгибаются колени.
-- Лучше бы я не дожил до этого дня.
-- Помалкивай, глядишь, и до следующего доживешь. Стол
тащи.
Фриц, руки по швам. На губах улыбка. Устремляется вперед.
Принять столь блистательного гостя. Который, гневно потея,
промчался на машине отсюда до Йонкерса. Старинными задними
улочками, идущими вдоль застроенного фабричными корпусами
берега реки. И трубным гласом поднял с ложа сна торговца
мужским платьем. Втиснул ему в кулак последние скудные доллары.
В оплату за прокатный наряд. И этот тряпичник спросил. Пока я
переодевался к выходу. Вы, мистер. Случаем не чудик. А я
ответил, нет. Я чудо.
Свет сияет в волосах Корнелиуса Кристиана. В бутоньерке
бледно-желтая роза. Где он, черт подери, все это достал. Не
спрашивайте. Просто любуйтесь Фрицем, принимающим шелковый
цилиндр. И сверкающую трость. Поводящим рукой и склоняющимся в
гостеприимном поклоне.
-- Сэр.
Кристиан медлит, давая присутствующим возможность как
следует разглядеть его облачение. Под шелковой рубашкой
расслабляются мышцы. Самоцветы играют на туфлях, одетых на босу
ногу. Скажем брысь оборкам и брыжам. Забудем о страшных ступнях
спортсмена, коими я щеголял в старших классах. Вышагиваю
величавой погребальной поступью. Куда до нее вашим шаловливым
антраша. Монаршья улыбка застыла на лике. Спускаюсь по
лестнице. В потоки известково-белого света. Затопляющие эту
занюханную