Шарлотта Грейвз понуро сидит за столом. Над мягкой и
округлой его белизной. Мимо с нагруженными в кухне подносами
пролетают лакеи. Двое из них чего-то ждут, перешептываясь. Она
оборачивается, чтобы взглянуть на пустую лестницу. По которой я
удалился. Покусывает губы. И ногти, покрытые розовым лаком. Она
была первой, кто показал мне, что на моих имеются лунки.
Касается пальцем разложенных по скатерти столовых приборов,
одного за другим. Вновь поднимает глаза. На лакеев. Которые
отворачиваются, унося поднятые над плечами блюда в следующий
зал. Где обитают веселые люди, те, что получше нас, где смех
прокатывается по их разгульной толпе. Следовало настоять, чтобы
и нас туда провели. Моя есть султан. Разящий наповал. Когда б
не рука. Я бы привел это заведение к покорности, внушил бы ему
глубокое уважение и заодно обратил в христианство.
Шарлотта Грейвз, подняв широкополую соломенную шляпу.
Водружает ее на соломенно-светлые волосы. Одинокая мышка.
Забежавшая в просторное выкошенное поле. Подходит метрдотель.
Останавливается. Выправляя манжеты из рукавов. Парящий ястреб.
Голова ее поднимается. От черных туфель и брюк. К сияющей
белизной груди и лицу.
-- Не желает ли мадам, чтобы ее обслужили.
Шарлотта Грейвз качает горестной головой. Слабые плечи,
похожие на два птичьих крыла. В восьмом классе школы. Она
крошечным бумажным клинышком сложила записку. Отдала ее Мигеру,
чтобы тот отдал мне. В ней было сказано, я тебя люблю. И после
этого я уже не нуждался ни в отце, ни в матери. Ни в чьей либо
еще любви.
-- Могу ли я что-нибудь принести вам, мадам. К примеру,
воды.