хуй в рот моей доченьке, Эусебии.
Очень медленно опустил трубку. И еще один день пролежал,
поигрывая своими детородными органами. Теперь, торопливо
пробегая по улице, я то и дело оглядываюсь. Пытаясь вновь сжать
правую кисть в белый кулак. Наросты кровавой коросты на черепе.
Раздобудь вигвам. Поставь его в подземке. И кочуй. С одной
платформы на другую, куря трубку мира, пока не выйдет время.
Или пока какой-нибудь сучий потрох не удавит тебя, чтобы
сожрать твою жертвенную маисовую лепешку. В этом городе, полном
гримасничающих обезьян.
Сегодня суббота. Первые опавшие листья. Ясное солнце в
синих небесах. В парке парад собак и собаковладельцев. Воздух,
согретый бабьим летом, тих. А наверху засели в скалистых
отрогах домов омерзительно богатые сукины дети. Глотают пилюли,
мажут лосьонами рожи и задницы и знать не желают таких, как я.
Я же еду на север, в Бронкс, сквозной, скоростной и
гремучей линией. Все таращатся. На мои персикового цвета туфли.
Болгарской ручной работы. Нашел их в одежном шкафу старика
Соурпюсса, когда в последний раз рылся в квартире Фанни. У нее
перед домом. Приметил Вилли. Сгорбив обтянутые майкой
здоровенные покатые плечи, он сидел на панели, рядом с пожарным
гидрантом в подтеках мочи. И в тот миг, как я, уходя, положил
на столик оставленные мне Фанни ключи, безостановочно зазвонил
телефон. Я поднял трубку. И услышал издалека. Мое имя.
Корнелиус. Корнелиус. Я вслушивался и повторял, алло, алло. Но
голос умолк. Только и было слышно, как мое имя отзывается эхом.
Далеко, в Миннесоте. Пока не пресекся и мой голос. Темная
мрачная ночь