задавать вам вопросы. И в конце концов полицейский
скажет, проезжайте, нечего тут болтаться. Я вовсе не отвергаю
нашего образа жизни. Но посудите сами, время от времени кто-то
вдруг обстреливает самые лучшие дома, убивая их обитателей. Так
может быть, с нашими ценностями все же случилось нечто
непоправимое. Я вот заглядываю в собственную душу и задаюсь
вопросом, какие такие жизненные ориентиры я, отец, могу
предложить своим детям. Объяснить им, что когда они вырастут,
их ожидает всеобщая резня, что мир устроен несправедливо. Не
могу я им такого сказать. Дело не в том, Корнелиус, что я
приказываю моим детям каждый вечер вставать на колени и петь
Боже благослови Америку. Но вашу мать, извините за выражение,
когда же наконец этот район обратится в солнечное тихое место,
каким ему и следует быть. Кровь господня, просыпаешься поутру и
обнаруживаешь, что ты, оказывается, жил дверь в дверь с
винокуренным заводом. Вы ведь понимаете, не правда ли, что я
больше ни с единой живой душой не могу вот так обо всем
поговорить. Давайте-ка, друг любезный, я вам выпивки подолью. И
мы совершим возлияние.
Гау подливает Кристиану пахнущей ананасом смеси и,
откинувшись на спинку кресла, поднимает стакан, указывая им в
угол комнаты. Кончик его сигареты вспыхивает, когда он
затягивается.
-- Видите вон то удилище, Корнелиус. Так вот, строго между
нами, знаете, о чем я мечтаю. В один прекрасный день послать
эту чертову империю Мотта подальше. Купить себе магазинчик
где-нибудь в захолустье и заняться рыбной ловлей. И позабыть
про тревоги. О, слышите, слышите. Та самая