щеки. Идет по проходу,
радостно приветствуя пассажиров. И садится в печальном
молчании, потому что никто не ответил ни на приветствия, ни на
улыбку. Я киваю ему, и глаза его немедленно вспыхивают. У них в
желтом доме все любезны друг с другом.
Шагаю по городу на восток. Ветер кусается и взвивает в
воздух песок и обрывки бумаги. Далеко впереди, где-то над
Флашингом, он разрывает тучи, обнажая синее небо. Ребенком я
думал, что это такой удивительный гигантский унитаз. В который
какают великаны.
Как темно здесь, между домами. Машины подкидывает на
выбоинах в асфальте. Толстые железные крышки люков лязгают,
вздрагивая под колесами. И из-под них вырываются небольшие
клубы пара. Пиджак остался без пуговицы. Для этого города --
верный признак, что ты покатился вниз. А для друзей повод
побыстрее найти себе новых знакомых.
Теперь вместо неоновой вывески, немного ниже нее,
бронзовая доска. На ней огромными буквами "Вайн". Над именем
слова помельче: "Погребальный Дом". Видать, дела у него идут
лучше некуда. И совсем высоко "Инкорпорейтед". Высота, с
которой он может отпустив трапецию, спланировать прямиком в
огромную груду долларов.
Кристиан протискивается в сверкающие стеклянные двери.
Красновато-желтый ковер. Под пальмой в горшке черная урна с
белым песком, чтобы гасить сигареты. Стучу в дверь Вайна,
главный декоративный мотив которой -- роскошь в современном ее
понимании. Зеленый свет, на прошлой неделе казавшийся теплым,
заметно похолодал.
-- Войдите. А, мистер Кристиан. Приятно видеть вас. Ну-ка,
позвольте ваше пальто. Присаживайтесь.