белые с розовыми
сосцами груди. Кожа между ними вся в морщинках и мелких
веснушках. Две складочки жира лежат поперек живота. Спросил,
как она, еще состоит у меня в рабынях. Она сказала, отстань, у
меня голова болит.
Мой собственный череп наутро вибрирует, а колени дрожат.
Проснулся в темной комнате, кругом зеркала. Глянул в окно.
Вентиляционные шахты и трубы дымоходов, прикрученные болтами к
пасмурным, покрытым копотью стенам. Угрюмые стекла чужих окон.
И где-то далеко внизу мяукает кошка. Голышом ковыляю в поисках
телефона. Каковые сменяются поисками грейпфрутового сока для
моего пересохшего рта. Надо смочить язык, чтобы он снова мог
шевелиться. Вроде бы мельком увидел профиль Глена вынимающего
из буфета бутылку. Когда заворачивал в длинный коридор. Выпадаю
в конце коридора сквозь вращающуюся дверь. Только затем, чтобы
наткнуться на толсторукую смуглую женщину, сидящую за кухонным
столом с чашкой кофе, раскрытым журналом и половинкой булки с
корицей во рту. Она подскакивает, опрокинув чашку, и пятится.
Заслоняясь рукой, будто я -- готовая прыгнуть и цапнуть собака.
Необъятная грудь вздымается под синим форменным платьем с белым
воротничком, она вопит, тыча пальцем в мои причиндалы. Не
подходи ко мне близко, не подходи.
Обмотавшись розовым полотенцем. Звоню из гостиной. Пол
покрывают бутылки из-под шампанского, подушки и выдранные из
парусного журнала страницы. Ночью все лежит себе тихо-мирно, а
поутру вдруг наскакивает на тебя. Четверть первого.
Разговариваю с Фрицем. Который не верит, что я смертельно
болен. Дрожь, колотье и боль в голове и в конечностях.