бросились гасить огонь. Гайлюс, смекнув, что третья бутылка может уплыть из рук, напустился на Пирсдягиса, но Унте ничего и слышать не хотел, он вскочил из-за стола и поплелся к Марме.
Тот одетый валялся на диване и читал какую-то книжицу. Из транзистора, стоявшего в изголовье, на подоконнике, струилась тихая музыка.
— Слыхал? — Унте рукой махнул на дверь.— Какая скотина! Ежели он еще раз заикнется об этом задрипанном барашке, я ему в харю съезжу.
— Пустяки,— Марма лениво поднялся.— Выдуете пол-литра и помиритесь. Погоди, сейчас найду.
— Поищи, но больше я с теми субчиками ни капли... С тобой раздавим.— Унте непрошено плюхнулся на диван, а Марма побрел к шкафу.
— На закуску мануфактура с водичкой,— сказал банщик, поставив на стол бутылку и два стаканчика. — Но у меня, брат, с наценкой. Ни копейки меньше...
— Знаю. Свинья иначе не может.— Унте извлек из кармана брюк горсть помятых банкнот и, отсчитав пять бумажных рубликов, швырнул на стол.
Марма рассмеялся.
— Все, брат, свиньи. И ты к их породе принадлежишь. Только визжишь ты громче других, когда тебе жрать не дают. Понятие «человек» придумали из чванства... Из спеси... Чтобы прикрыть свою свинскую натуру... Но это все хитрости ночного горшка, самозванно объявившего себя кастрюлей.
— А я думаю наоборот: ночной горшок желает, чтобы все были на него похожи...— Унте налил в стаканчики.— Ночной горшок чувствует себя униженным. Потому-то он и вопит: «Смотрите, и у вас всего-навсего одна ручка!»
— Ловко,— ухмыльнулся Марма.— Однако, если смотреть в корень, так ли уж важно, чем ты набит: дерьмом или отменными харчами, которые тоже наутро в дерьмо превратятся.
— Все мы, Робертас, в него