У доярок его застукали,— хором начинают они.— В коровнике. С Микалените! Укокошил родителей — и на девку, бугай... Милиция уже объявилась?
Ясное дело, объявилась. Правда, на часок в Епушотас отлучалась — трупы отвозила,— но сейчас опять по двору рыскает. Только и знают — ходить вокруг усадьбы, вынюхивать, а преступника пусть народ сам ловит.
— Надо было его раньше приволочь, пока родители, бездыханные, лежали,— раздается недовольный женский голос.
— Ведите его в избу. Кровь-то там еще не высохла. Увидит и, может, у самого из носу хлынет.
— Хлынет, даже у такого. Невинно пролитая кровь отмщения требует, убийцу на чистую воду выводит...
— В избу его! В избу!
Вталкивают Альбертаса на порог, потом в сени, потом в избу, где все разворошено, сдвинуто,— как было утром, так и осталось. Толпа входит за убийцей следом, гудит, что-то выкрикивает.
— На колени, гадюка!
Альбертас, белый как мел, смотрит на лужу крови под ногами, кусает посиневшие губы, и его руки, связанные за спиной, судорожно дрожат. Серое лицо искривлено гримасой, кажется, Гайлюс-младший вот-вот нахально улыбнется, но нет, затряс подбородком, заморгал глазами, и на ресницах слезы повисли.
— Гляньте-ка, гляньте-ка, совесть у него заговорила!
— Артист!
— На колени, кому сказано, отцеубийца!— наперебой, все более ожесточаясь, выкрикивают в толпе.
Альбертас как будто только сейчас соображает, что случилось.
— Да вы что, рехнулись?! Как же это я сам, своими руками, родителей!.. Идиоты!..— кричит он, пытаясь вывернуться из рук конвоиров.
— Ишь какой! Еще и ругается...
— Вытер окровавленные руки о девкин подол и думает, все поверят...
— В зубы ему!
И кто-то послушался, съездил.