не произнес, а простонал Унте.— И у меня душа болит. И, может, больше, чем ты думаешь.
— Болела бы, таких фокусов не выкидывал бы. Тебе просто-напросто сознательности не хватает, товарищ Анта-нас. Страна штурмует новые высоты, а ты как жук по краям болота ползаешь. Где твой энтузиазм? Где твой полет? Когда все борются...
— И я боролся, пока осенний сев не закончили. Весна придет — и снова на борозду со всеми. Хлеб даром не ем, нечего меня упрекать.
— Вот ты уже и петушишься! Не любишь критику нисколечко и в суть не вникаешь. Советский человек борется за свое будущее не только производственными средствами, используя могучую технику, но и песней, музыкой. Искусство — наши крылья, оно вдохновляет на новые подвиги. А ты — осенний сев, товарищ Антанас... Как же можно так все опошлить?
— Много ли там с песней навоюешь,— раздраженно бросил Унте. Он не выносил назиданий Юркуса, почерпнутых из газет.— На одной песне пшеницу не вырастишь. На сердце от нее веселее, это верно.
— Веселей всем: и тем, кто поет, и тем, кто слушает,— вставил Юркус.
— Это и коню ясно.
— Если человеку на душе веселее, значит, и работа лучше спорится. А когда лучше спорится, то и пользы больше. Государству, партии, делу строительства коммунизма. Это же ты признаешь?
— Это, пожалуй, признаю. И что же мне теперь делать? На коленях вокруг Дома культуры проползти, чтобы простили?
Юркус запустил пальцы в рыжую лопатку бороды, словно желал ее выдергать. В запасе у него всегда имелся набор всяких газетных ответов, но ни один из них не годился для того, чтобы дать отпор Унте. Наконец директор набрел на спасительную мысль:
— А ведь большинство покупает билеты только из-за тебя, из-за твоих