брал квашеную капусту, время от времени противно икая, и просил прощения за свое хамство, ибо, когда сильно поддавал (что с ним случалось довольно редко), становился удивительно ласковым и вежливым. Но таким вежливым и пьяным, как на сей раз, Унте его вообще не видел. Не видел и таким откровенным: всю грязь, всю муть перед ним излил... Нет, Робертас Марма был совсем не похож на того человека, какого они до сих пор знали/ Когда на третий или четвертый день вконец умаявшийся Унте, будучи не в состоянии остановиться и все оборвать, зашел к банщику, тот валялся на софе, несчастный, печальный, готовый от стыда сквозь землю провалиться.
— Все куролесишь?— Марма показал Унте взглядом на стул, садись, мол.— А я второй день лежу, точно оскопили. Никогда я не отличался особым рвением, когда пил, старался не перебрать, но на этот раз свалила меня, проклятая.
— Свалила,— согласился Унте, весь распухший от пьянки, от него несло перегаром, он все время облизывал иссохшие губы, намекая на то, что живительная капля дождя как нельзя более кстати потрескавшейся от засухи земле.
Увы, ни засуха, ни дождь не занимали банщика.
— Алкоголь и самого большого умника дураком дела-
ет,— причитал он, то и дело вздыхая.— 1 ет ума втихаря напиться, напиться и тут же свалиться. Завидую таким. Пусть они там, под столом, и поблюют, все равно не так стыдно, как, скажем, черт знает что языком намолоть. А я... Да, да, знаю! Мне пить нельзя уж только потому, что болтаю всякое, иногда такое ляпну, чего и во сне не приснится... Уж лучше раздеться и расхаживать по двору в чем мать родила. Какая-то патология, хоть удавись.
— Да, трепать языком ты мастак, это верно. Это ты умеешь!— охотно поддержал