на которой им надлежит быть, и повинна в этом только логика событий.
— Не понимаю,— пробормотал Унте.— Уж очень все мудрено.
— Ты должен понять: власть в свои руки взяли люди, которых долгие годы угнетали богатеи. Из поколения в поколение передавали они свою обиду, обида рождала в сердцах угнетенных ненависть, жажду мести. Ты требуешь, чтобы все они вели себя порядочно, а детство у большинства из них прошло под батрацкой крышей, где вместо ласкового материнского слова свистел хлыст работодателя? Тот же Жгутас-Жентулис ведь и двух классов не кончил, с шести лет пас у кулаков скот. А сколько к народным защитникам примазалось таких, кого в их ряды привело не классовое сознание, а грязный расчет.
Когда река по весне выходит из берегов, в ее поток попадает и немало дряни. Почему ты видишь только дрянь? А ты постарайся подняться выше личной обиды. Не как человек, а как гражданин. Над своим отчим гнездом, над своими личными интересами, чтобы взглянуть на все с высоты птичьего полета — широко, по-государственному.
— Чтобы с твоей птичьей высоты не было видно Жгута са-Жентулиса? Так, может, лучше зажмуриться! Зажму ришься — и никаких крыльев не надо,— усмехнулся Унте. Унте хотел встать, но поскользнулся, снова рухнул в крес ло и, когда падал, заметил, что Даниелюс добродушно смеется над его неуклюжестью. Это еще больше разозлило Унте.— Зря тебе, братец, голову морочу, дурачка из себя строю,— возвысил он голос, поднялся наконец из мягкого кресла.— Что до хуторских деревьев, ты помог нам, это правда. Не все Стропус вырубил. Парочку дубков в поле оставил и стайку берез над Скардуписом пожалел, чему мы душевно рады. Надеемся, и со строительством