дерево — с железом, стекло, пластмасса... Есть о чем подумать, есть. А вообще проект стоящий, и он, Даниелюс, за то, чтобы правление колхоза серьезно его обсудило. Унте терпеливо объяснил Даниелюсу: перед тобой копия, а оригинал вот уже третий месяц Андрюс Стропус мусолит. Даниелюс успокоил брата, пообещал поговорить со Стропусом.
И впрямь поговорил: созвали правление колхоза, обсудили проект и решили представить его на рассмотрение специалистам.
— Вот, видишь,— сказал Даниелюс,— дело сдвинулось с мертвой точки. Если проект не завалят — а я в этом нисколько не сомневаюсь,— через год-полтора с божьей помощью и начнете.
— Навряд ли...— замотал головой Унте.— Пустили на правлении пыль в глаза, а проект снова под сукно... Не по душе Дом культуры Стропу су.
Даниелюс не согласился с братом, отмахнулся от него. Нетерпимость Унте его раздражала, лезет не в свое дело. «Человеку четвертый десяток пошел, а он все еще, как ребенок, воздушные замки строит» — можно было прочесть в добродушном взгляде Даниелюса. Вообще же донкихотство и беспокойный нрав брата ему нравились.
— Слушаю тебя, Унте, и вспоминаю рассказы старожилов о нашем деде Доминикасе,— сказал Даниелюс, примостившись на подлокотнике кресла.— Добрейшей души человек, трудяга, но горячая голова, его все чудаком считали. Дед Доминикас сани мастерил, возки, ульи, коньками кровли украшал. Бывало, вырежет из дерева какого-нибудь святого, люди просто диву даются: деревянный, а как живой. В Епушотасском костеле по сей день его распятие висит. А в нашей усадьбе, при дороге, дубовый крест стоит с изображениями спасителя, вырезанными по какому-то торжественному случаю. Золотые у него были руки. Но и нрава он был